Шакко (shakko_kitsune) wrote,
Шакко
shakko_kitsune

Шерлок Холмс и могила в России

Иногда авторы продолжений приключений Холмса отправляют его в Россию: обычно получается по-идиотски, сами понимаете. А вот этот рассказ меня заставил порадоваться фантазии его создателя, честное слово, крутая развязка.



После того как Холмс удалился в Сассекс, его интересы касались только одной возвышенной науки, а именно — пчеловодства, и хотя поток писем с просьбами расследовать то или иное запутанное дело, подвластное только его исключительным способностям к дедукции, не иссякал, он решил навсегда отказаться от своей практики. Тем временем я был полностью увлечен своими довольно важными медицинскими делами и иногда навещал его в выходные, обычно со своей третьей женой.

Письма, приходившие на адрес дома 221-Б по Бейкер-стрит, конечно же, переправлялись к Холмсу в Фулворт, но порой одно из них оказывалось и в моем почтовом ящике. Я обычно с нездоровым интересом читал эти сообщения о людской гнусности и подлости, а потом неохотно писал отказ с наиболее подходящими, по моему мнению, рекомендациями. Несколько писем я переслал Холмсу, надеясь, что он их найдет достойными рассмотрения; но в общем-то я понимал, что он занимается теперь совсем иными исследованиями. Прошло более четырех лет со времени происшествия с фон-унд-цу Графенштайном, которое я описал в рассказе «Его последний выстрел».

В начале мая 1908 года, когда мы с женой завтракали, мне передали толстое письмо. Я рассеянно распечатал его, все еще размышляя о своих делах, но первое же предложение приковало мое внимание. С каждой фразой письмо интересовало меня все больше и больше; не успев окончить чтение, я решил лично передать это сообщение Холмсу.

Попросив жену отменить все назначенные на сегодня встречи, я немедленно отправился на вокзал Виктория.

На место я прибыл чуть позже половины двенадцатого. День выдался ветреный, и в проливе гуляли высокие волны. Холмс удивился, увидев меня, но сказал, что не станет прерывать свой обычный распорядок дня, и пригласил меня сопровождать его на прогулке по пляжу. И только после очень трудного спуска по меловому откосу я вновь попытался сообщить о причине моего визита. Я отстал от Холмса и не расслышал ответа; не было никакой возможности догнать его, шагая по гальке и песку.

— Эй, Холмс! — крикнул я. — Обождите. Я ведь не привык к таким утренним кроссам.

Он извинился, и некоторое время мы шли бок о бок, пока наконец я не достал письмо. Он быстро прочел его и положил обратно в конверт.

— Ну? — спросил я. — Что вы на это скажете?

Холмс ничего не ответил, а только засунул письмо в карман пальто. Я отметил про себя, что с годами мой друг становится все более молчаливым, и прекратил попытки вовлечь его в разговор.

Неожиданно он обернулся и пристально посмотрел на меня.

— Уотсон, благодарю вас за то, что вы так быстро доставили мне это послание. Время здесь играет большую роль. Я знал, что этот злобный паук Мориарти оставил повсюду клочки своей паутины даже после смерти; теперь у нас появилась возможность ликвидировать самый вредный клочок. И разрешить заодно весьма забавную тайну. Пчелы, конечно, очень интересное занятие, но они не могут увлечь человека на всю жизнь. Вы согласны отправиться в путь вместе со мной?

Я ответил, что только того и ждал.

Мы с Холмсом немедленно вернулись в Лондон и на одном из новых моторизованных экипажей отправились в Белгравию по адресу, указанному в письме. Привратник проводил нас в гостиную, где за старомодным письменным столом сидела довольно привлекательная молодая женщина со строгим, властным лицом. Ее светлые волосы были уложены на затылке в тугой узел. Жестом она предложила нам сесть.

— Я очень рада, что вы решили прийти ко мне, мистер Холмс, — сказала она с едва заметным русским акцентом. — Хотя я и не ожидала, что вы будете настолько… проворны.

Холмс подался вперед, положив локти на колени и соединив кончики вытянутых пальцев.

— Уважаемая госпожа, — сказал он, — ваше письмо меня очень заинтересовало. Хотя вы и не знаете этого, но ваш случай имеет самое прямое отношение к некоторым из моих дел. Я хотел бы, чтобы вы подробно поведали нам обо всех обстоятельствах, побудивших вас написать это письмо.

— Как вы, должно быть, уже знаете, меня зовут Надежда Филипповна Долгорукая, — сказала дама. — Я дочь графа Филиппа Алексеевича и графини Натальи Петровны Долгоруких, которые были зверски убиты в Баден-Бадене в 1891 году. В то время мне было всего лишь шесть лет. У моей матери, англичанки по происхождению, были родственники в Лондоне, к ним-то меня и отправили. Меня воспитали как англичанку. Я почти забыла о трагических событиях моего детства, но десять дней тому назад я получила пакет с золотым кольцом и письмо.

— Могу я посмотреть на кольцо? — спросил Холмс.

— Да, конечно.

Графиня открыла ящик стола, вынула из него кольцо и протянула Холмсу. Мой друг тщательно осмотрел его.

— Продолжайте, — сказал он. — Вам может показаться, что внимание мое отвлечено, но это не так.

Женщина кивнула.

— Я читала рассказы доктора Уотсона и знаю о вашем эксцентрическом поведении. Более того, первой книгой, какую я прочитала на английском языке, был «Этюд в багровых тонах», который мне дал друг моей матери. Что касается письма, то это было завещание моего отца, в котором он излагал долгую и запутанную историю своей семьи. Я распорядилась, чтобы его перевели на английский язык, и вы можете сами изучить эту историю, мистер Холмс, так что сейчас я изложу ее лишь кратко.

Мой прапрадед, Николай Долгорукий, был участником декабрьского восстания 1825 года. Оно закончилось поражением, и всех участников арестовали. Большинство было сослано в Сибирь. Через некоторое время им разрешили пригласить к себе близких родственников, и в 1833 году прадед уже жил там вместе с семьей. По рассказам моего отца, в этой глуши Николаю удалось даже скопить достаточное состояние. Неожиданно в 1844 году, без всякой видимой причины, он отослал свою жену и сына-подростка в Петербург. Менее чем год спустя они получили кольцо с запиской, в которой говорилось, что они больше его не увидят. Моя прапрабабка очень расстроилась и вскоре скончалась от горя.

Холмс попытался надеть золотое кольцо на свой мизинец, но оно не пошло дальше первого сустава.

— Женское кольцо, — сказал он. — Прошу вас, продолжайте.

Графиня вздохнула.

— Да. После этого сменилось три поколения. Мой отец, в высшей степени любознательный и отважный человек, решил выяснить, что же произошло. Заметьте, что об этом говорится в его предсмертном письме, а других свидетельств у меня нет. Он отправился в Сибирь и нашел человека, некогда преданного моему прапрадеду, и тот объяснил, что Николай опасался зависти соседей и шаманов — вождей туземцев, которые бы не остановились ни перед чем в стремлении завладеть его богатством. Он боялся за жизнь своих близких и потому отослал их в Петербург. Сам он знал, что скорой смерти ему не избежать, так что он собрал все деньги и ценности и закопал их в безопасном месте. За день до того как его убили, он отослал записку и кольцо.

В 1891 году отец сошелся с человеком по имени Моран. Очевидно, этот Моран пообещал предоставить необходимые средства для розысков потерянного наследства моей семьи.

Холмс повернулся ко мне и сказал, устремив вверх указательный палец:

— Заметьте, Уотсон. Вот и наш паук.

По мере рассказа лицо графини становилось все более бледным. Она надела очки и взяла листок бумаги с письменного стола.

— Я переведу вам последний абзац. «Они идут за мной: Моран и этот ужасный человек по имени Мориарти. Я совершил ужасную ошибку, рассказав им о кольце. Как и мой предок, я должен спрятать кольцо и позаботиться о том, чтобы оно перешло к моим потомкам. Мориарти не успокоится, пока не получит его».

Холмс откинулся в кресле, потирая шею, чего я прежде за ним не замечал.

— И вот неожиданно, спустя семнадцать лет, вы получаете его письмо и кольцо. Мне кажется, бумага действительно того времени. Позвольте рассмотреть ее получше?

Холмс вытащил пенсне из кармана, прикрепив его к носу, и принялся усердно рассматривать письмо. Я подумал, что он просто притворяется.

— Да, выглядит настоящим. Почтовый штамп Баден-Бадена, 6 февраля 1891 года. Как вы помните, Уотсон, это всего лишь за несколько месяцев до нашего приключения у Рейхенбахского водопада. К несчастью, мы избавили мир от этого чудовища слишком поздно и не успели предотвратить злодейское убийство. Теперь нам остается лишь исправить последствия.

Я что-то пробормотал, гадая, чем же обернется эта встреча с графиней.

— А на кольце, моя дорогая графиня, — продолжил Холмс, поднеся объект своего внимания ближе к свету, — я вижу выгравированную тайную надпись. Позвольте… — 60 55 12 101 57 55 6 16 7… дальше непонятно.

— Последние слова написаны по-русски, — сказала графиня. — Это значит «тень кучи и сосны».

Холмс довольно усмехнулся.

— Вам это что-то напоминает, Уотсон?

— Обряд дома Месгрейвов? — замялся я.

— Конечно. Не такая уж и тайна. Первые шесть чисел означают долготу и широту места на Дальнем Востоке Российской империи. Следующие два, очевидно, дата, скорее всего — по юлианскому летосчислению. Последняя цифра — время, возможно — семь часов утра.

— Восхитительно! — воскликнул я. — Холмс, вы не утратили навыки за долгий период бездействия. Вы совершенно уверены в своих выводах?

— Здесь не может быть никакой ошибки. У меня нет никаких сомнений, что можно очень быстро разгадать на месте, что значит тень кучи и сосны.

— Мне хотелось бы попросить вас, мистер Холмс… — начала было женщина.

— Нет нужды беспокоиться, графиня. Мы расследуем это дело до конца, не так ли, Уотсон?

Я действительно не мог понять энтузиазма Холмса, хотя, вероятно, большую роль здесь играло желание убрать грязь, оставленную давно погибшим врагом. С помощью Майкрофта мы быстро получили все необходимые документы и визы, и нам оставалось лишь заказать билеты на поезд, который должен был следовать по недавно построенной транссибирской железной дороге. Мой ассистент, молодой доктор, которого я готовил себе в преемники, согласился принимать всех пациентов во время моего отсутствия. Жена отнюдь не испытывала радости от предстоящей разлуки, но понимая, насколько я привязан к Холмсу, разрешила мне ехать при условии, что я вернусь не позже чем через два месяца.

С вокзала Черинг-Кросс мы выехали 20 марта, и впереди у нас оставалось сорок дней. Поскольку знаменитые путешественники Жюля Верна объехали полмира за такое же время, то я надеялся, что мы успеем вернуться в назначенный срок.

Путешествие через всю Российскую империю было впечатляющим, и я, давний любитель железной дороги, искренне восхищался нашей поездкой в поезде. Семья графа Воронцова, направлявшаяся во Владивосток вместе со свитой в отдельном вагоне, любезно предоставила нам место по соседству.

Десять дней мы наблюдали за изменениями в ландшафте. Сначала мы ехали по русским равнинам, живописным, но несколько однообразным, затем через степь и наконец углубились в тайгу, с каждой милей все более погружаясь в дикий лес и лишь иногда замечая небольшие озера по сторонам.

Города в Сибири становились все меньше и меньше, превращаясь в скопище недостроенных домов и временных жилищ, а станции обозначались всего лишь грудами бревен. Мы с Холмсом тем временем готовились к предстоящему трудному походу. Милое семейство Воронцовых выделило нам двоих сопровождающих. Один, Василий, довольно бегло говорил по-английски и служил переводчиком. Другого человека, очевидно, крестьянского происхождения, звали Борис. Василий хорошо знал Сибирь и много рассказывал нам о том, с чем мы можем столкнуться вдали от цивилизации.

Когда в первый день июня мы прибыли в Красноярск, нас встретила на удивление хорошая и ясная погода. Меня поразил этот город, представлявший собой путаницу деревянных зданий, толкавшихся по берегам Енисея, и очаровал его первопроходческий облик — подобное я видел на картинах, изображающих американский Дикий Запад. Улицы представляли собой грязные дороги с непроходимыми лужами. Гостиница, в которую нас поселили, была ужасна: повсюду сновали тараканы неестественно больших размеров, как, впрочем, и все другие известные человечеству паразиты. В этой гостинице мы пробыли четыре дня, пока Холмс с Василием договаривались о поездке по Енисею.

Читатель, вне всякого сомнения, решит, что мы полностью лишились рассудка, отправившись в такое опасное путешествие в самые удаленные уголки дикой природы. На основании своей практики я осмелюсь сказать, что это вряд ли можно назвать сумасшествием. Могу только заметить, что я стремился к этому путешествию с таким воодушевлением, какого не испытывал с первых дней моей дружбы с Шерлоком Холмсом.

Наконец-то нам удалось уговорить одного торговца по фамилии Гортов, обычно занимавшегося продажей мехов, отвезти нас в нужное место. Холмс заранее приобрел лошадей и необходимые припасы. Все это мы погрузили на ветхое судно, осевшее до планшира, и пятого июня отправились в путь. Погода по-прежнему стояла прекрасная, однако тучи мошкары и комаров преследовали нас и терзали, как вампиры.

Сначала мы плыли по течению, и судно Гортова делало более пятнадцати узлов в час. Через несколько дней мы достигли впадавшей в Енисей Ангары и поплыли уже вверх по течению этой более скромной реки (хотя она все равно была шире, чем Темза в Гринвиче). Вечнозеленые деревья по берегам подходили почти вплотную к реке, и это зрелище темно-зеленой стены становилось все более скучным. Наша скорость снизилась до десяти узлов, а временами падала даже до пяти. Дни шли за днями, и мы все ближе сходились с Гортовым. Я уже не боялся, что он бросит нас в Аксенове, не дожидаясь, когда мы вернемся из похода.

Холмс, казалось, пребывал в прекраснейшем расположении духа и наслаждался окружающей нас природой.

Каждый вечер он доставал свои приборы и проводил измерения, сравнивая результаты с координатами на кольце.

Нам потребовалось более двух недель, чтобы добраться до поселка, который Гортов определил как Аксеново, — три грубых бревенчатых строения, одно из которых оказалось постоялым двором. Когда мы грузили вещи на лошадей, я впервые увидел эвенков — темнокожих людей с морщинистой кожей, у которых при улыбке обнаруживалось отсутствие многих зубов. Один из них, Чингис, согласился быть нашим провожатым.

Согласно вычислениям Холмса, до цели нашего путешествия оставалось немногим меньше двухсот пятидесяти миль. Наши лошади были низкорослыми, лохматыми, темной масти, в Англии их, пожалуй, сочли бы за пони. Но в Красноярске нам сказали, что это самые выносливые, здоровые и сильные животные и что лучше нам не найти. На следующее утро мы выступили, и хотя передвижение по тайге нельзя назвать легкой прогулкой, путь был довольно сносный. Каждый вечер мы останавливались под вечно скрипящими и шуршащими ветвями, сквозь которые едва виднелись звезды.

Вечером двадцать девятого мы разбили лагерь менее чем в миле от места, указанного Долгоруким. Недавно прошел дождь, и вечнозеленые деревья до сих пор роняли капли, издававшие жутковатые звуки. Я поздравил Холмса с успешным достижением цели и едва скрывал свой восторг. Ночью я долго не мог заснуть и размышлял, что же готовит нам завтрашний день.

Встали мы до рассвета, который, надо признать, был восхитителен. Холмс уже вычислил местонахождение цели с точностью до двух десятых мили. Пока мы шли к северо-востоку, почва становилась все более болотистой, а деревья редели. Чингис указал на просвет, и мы поспешили туда, едва переводя дыхание. Как и предполагалось, в центре поляны возвышался курган из камней, высотой приблизительно с человеческий рост.

Сейчас было 5.15. Рыжее солнце вставало все выше над горизонтом, и тени от деревьев пересекли всю поляну. «Куча» — курган — тоже отбрасывала тень, но вокруг росло слишком много сосен. Холмс осмотрел это сооружение, затем через Василия обратился к Чингису, выясняя какие-то детали и на глазах приходя в возбуждение. Когда я спросил его, что не так, он отмахнулся от меня, сказав: «Нет времени!»

Неожиданно Холмс бросился на курган словно дикарь, раскидывая камни с немыслимой быстротой. Ничего не понимая, я последовал его примеру. Когда мы достигли подножья, Холмс стал рыть землю голыми руками и через минуту обнаружил небольшой ржавый ящик.

— Но, Холмс, — попытался возразить я, — разве это достойно? Вдруг это могила…

— Друг мой, — воскликнул он, — никаких могил здесь нет, за исключением разве что наших собственных.

Из ящика он достал единственный листок плотной бумаги с какими-то математическими вычислениями. Диаграмма под ними изображала два пересекающихся овала. Холмс протянул мне его со странной, усталой усмешкой.

— Мориарти, — сказал он. — Профессор математики. Специалист по орбитам, Уотсон. Главный его труд назывался «Динамика астероида». Теперь-то все проясняется.

Холмс сверился с часами.

— Сомневаюсь, что мы сможем убежать, но попытаться все же стоит. Уотсон, скачите прочь как можно быстрее.

С этими словами он вскочил на лошадь и стремительно поскакал в лес. От его слов у меня пробежал холодок по спине, но я быстро последовал за ним, вместе с Чингисом, Василием и Борисом.

Мы пришпоривали лошадей и мчались галопом по узкой прогалине, ведущей прочь от поляны, пока лошади не стали спотыкаться.

— А теперь быстрой рысцой! — прокричал Холмс через плечо. — Если мы и дальше будем их гнать, они просто упадут.

Почва стала еще более влажной, но лес значительно поредел. Мы ехали рысцой около пяти миль, а когда лошади устали, спешились и быстро побежали, держа их под уздцы. Таким образом мы преодолели около двух миль. К этому времени животные отдохнули настолько, чтобы проделать рысью еще пять миль.

Сквозь мшистую поверхность тут и там проглядывали камни, а сама местность начала понижаться. Неожиданно мы оказались в овраге, ведущем к небольшому ручью. По примеру Холмса мы слезли с лошадей и провели их вниз, к самому ручью с берегами, усеянными камнями различных размеров. Уже было почти семь часов, и Холмс все время поглядывал на небо, словно ожидая появления ангелов. Он приказал нам сесть спиной к самому большому валуну и держать животных поблизости.

Прошло несколько минут. Тихо журчал ручей, с деревьев доносились голоса птиц, шелестела листва. Удивленней всех выглядел Чингис; он словно решил, что европейцы еще более ненормальные, чем это ему казалось до сих пор.

Я уже собирался было встать и поспорить с Холмсом, как стало немного ярче, будто солнце вышло из-за туч. Не успел я высказаться по этому поводу, как мир словно неслышно взорвался, все вокруг засияло ослепительно белым светом, четче очертив силуэты темных теней, отбрасываемых окружающими предметами. Когда свет погас, я заметил, что стало на удивление тихо. Затем почувствовал резкий подземный толчок, как при землетрясении. «Холмс!» — прокричал я, но мой голос словно исчез. Тут же над нашими головами стремительно пронеслось облако пыли и ударило деревья на противоположном берегу ручья. Лошади упали, а деревья согнулись почти до самой земли и резко подались обратно. Только тогда я обратил внимание на ужасный, оглушительный шум, не похожий ни на что слышимое мною раньше, — словно грандиозный громовой раскат все длился и длился. Когда ветер приутих, я больше не мог сдерживаться. Я вскочил и обернулся.

Небо над деревьями приобрело медно-золотистый оттенок. Розовые тучи расступились в стороны, освещаемые снизу ослепительно яркими лучами света. Когда сияние немного угасло, небо стало кроваво-красного цвета с алыми полосами. И надо всем парило темное грибоподобное облако с проступающими красными искорками, словно из его глубин вырывались всполохи внутреннего пламени.

— О Боже, — пробормотал я. — Холмс, вы должны посмотреть на это!

Но если его уши также адски болели, как и мои, он вряд ли расслышал меня.

Темное облако разрасталось, заслоняя собой небо и устраивая нечто вроде затмения. К этому времени и другие, увидев, что со мной ничего не произошло, встали и принялись смотреть на поразительное явление. Лошади, из которых, к счастью, ни одна не пострадала, тоже поднялись на ноги. Глаза мои постепенно привыкли к свету, хотя я все еще видел темные пятна — следы яркой вспышки.

Я повернулся к Холмсу, который улыбался все той же хмурой улыбкой, которую я заметил у кургана.

— Ах, Уотсон, — сказал он. — Мы дураки… идиоты! Теперь я все понял. Я, наверное, поглупел, возясь с пчелами. Этот чертов Мориарти! Проклятая душа. Семнадцать лет как в могиле и все еще мстит.

Я вопросительно смотрел на него.

— Все здесь, старина, — сказал Холмс, помахав документом. — Когда Мориарти был практикующим астрономом, он наблюдал распад кометы и вычислил точные орбиты ее кусков. Он узнал, что один из них столкнется с Землей, и тщательно рассчитал время и место. Он, по всей вероятности, долго держал эти сведения при себе. Когда он понял, что в последней схватке он может и не победить, то заранее составил грандиозный и гениально простой план мести. Какой-то его приспешник прибыл сюда, в район Тунгуски, и соорудил курган.

— Но зачем он оставил там ящик? — спросил я.

— Это всего лишь демонстрация его патологических чувств. Чистое самолюбование. Я конечно же не знал, что мы найдем под камнями, но когда увидел, что курган воздвигнут не более чем двадцать лет назад, то начал понимать, чего нам следует опасаться.

Убийство Долгоруких было частью этого хитроумного плана. В должное время его последователь передал Надежде фальшивое письмо ее отца и кольцо. Они даже подстроили так, чтобы она прочитала ваши рассказы, и, возможно, убеждали ее мать вернуться в Англию. Ах, Уотсон, должен признаться, до чего же это восхитительный фокус!

И он рассмеялся таким громким и долгим смехом, какого я прежде никогда не слыхал.

Авторы: Уильям Бартон, Майкл Капобьянко, сборник "Шерлок Холмс на орбите"
Tags: книги
Subscribe

Posts from This Journal “книги” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 98 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →